НОВОСТИ
С᧐κ᧐᧘᧐ʙ ᥙ 𐌿ᥲρᴛнᥱρы
✆ 8-968-358-02-02
Юридическое Бюро "Соколов и Партнеры" — это команда профессионалов, имеющих большой опыт работы в сфере оказания правовой помощи. Основа нашего опыта – глубокое и серьезное понимание Российской правовой действительности.
Справедливость основной наш приоритет!
⚖️ ОН ОСТАВИЛ БОЛЬНОГО СЫНА ОДНОГО НА 20 МИНУТ. ЧТОБЫ СПАСТИ ЕМУ ЖИЗНЬ. ЕГО ОБВИНИЛИ В ТОМ, ЧТО ОН ЕЁ ПОДВЕРГАЕТ ОПАСНОСТИ
Рубрика: "Приговор до суда"
Истории из практики бюро «Соколов и Партнёры»
Истории из практики бюро «Соколов и Партнёры»
Мне позвонили в четверг вечером. Голос мужчины — тихий, ровный, но с той характерной интонацией, которая появляется у людей, находящихся на пределе сил уже очень давно.
«Меня зовут Андрей. У меня хотят забрать сына. Ему 6 лет. У него лейкоз. Я его единственный опекун. Пожалуйста, помогите — я не понимаю, что происходит.»
Андрею было 38 лет. Инженер. Вдовец — жена умерла два года назад, вскоре после того, как сыну Мише поставили диагноз «острый лимфобластный лейкоз». Он остался один с больным ребёнком на руках.
Ни одной судимости. Ни единой жалобы от соседей за все годы. Характеристика с работы — исключительно положительная, несмотря на то, что последние два года он то и дело брал больничные и отпрашивался — по уходу за сыном.
А теперь — статья 125 УК РФ, «оставление в опасности». И постановление органов опеки об изъятии Миши из семьи «в связи с угрозой его жизни и здоровью со стороны единственного законного представителя».
Я выехал к Андрею на следующее утро.
📁 ЧТО ПРОИЗОШЛО НА САМОМ ДЕЛЕ
История была простой до боли.
У Миши — химиотерапия по протоколу, требующая строгого соблюдения графика приёма препаратов. Один из препаратов — льготный, выдаётся исключительно в аптеке при областном онкоцентре, по рецепту, в определённые часы приёма — с 14:00 до 16:00, по будням.
В тот день Андрей приехал в аптеку в 14:10. Очередь — человек 30, все родители детей с онкологией, у каждого своя трагедия, свой график, своё отчаяние.
Он позвонил соседке — попросить посидеть с Мишей час. Соседка не взяла трубку. Позвонил ещё двум знакомым — оба оказались недоступны.
Миша в тот момент спал — после утренней процедуры он всегда спал два-три часа, крепко, глубоко, обычно не просыпаясь.
Андрей принял решение, которое, по его словам, «до сих пор снится по ночам»: оставил спящего сына дома одного, поставил радионяню, сам поехал в аптеку — до неё было 12 минут на машине.
Очередь двигалась медленнее, чем он рассчитывал. В аптеке он провёл почти 20 минут вместо ожидаемых 10.
Пока его не было, соседка, та самая, что не взяла трубку, вернулась домой, услышала через стену плач проснувшегося и напуганного одиночеством Миши (у которого от кортикостероидной терапии и без того была повышенная тревожность), забеспокоилась, не смогла дозвониться до Андрея (телефон был на беззвучном режиме в очереди аптеки, где строго просят не создавать шум) — и вызвала полицию и опеку.
К моменту, когда Андрей вернулся домой — лекарство в руках, ровно через 22 минуты после ухода — в квартире уже была опергруппа.
🚪 РАЗГОВОР С АНДРЕЕМ
Он сидел на кухне, обхватив голову руками. На столе — та самая упаковка лекарства, ради которой всё произошло.
«Я знаю, что был неправ. Знаю, что нельзя оставлять шестилетнего ребёнка одного. Я миллион раз проиграл это в голове — что было бы, если бы я взял его с собой в аптеку, в толпу, где половина людей с ослабленным иммунитетом кашляют друг на друга. У него нейтропения была на тот момент — любая инфекция могла стоить ему жизни. Я стоял между двух рисков и выбрал тот, который казался меньшим. Может, я ошибся. Но я не бросал его. Я не бросал его никогда.»
Он замолчал, потом добавил тише:
«Теперь они хотят забрать его в детский дом. У ребёнка с лейкозом, во время активного протокола лечения, хотят забрать единственного родителя и поместить в учреждение. Вы понимаете, что это для него значит? Стресс убьёт его быстрее, чем болезнь.»
Я спросил про поддержку — есть ли социальные службы, помощь по уходу, сиделки, волонтёры.
Андрей горько усмехнулся.
«Я обращался. Дважды. В соцзащиту. Мне сказали — сиделки для ухода за детьми положены только при определённой группе инвалидности, которую ещё нужно оформить, а это отдельная бюрократическая история на несколько месяцев. Волонтёрские организации — да, есть, но график у них не подстраивается под конкретные 40 минут именно в этот четверг. Я один. У меня нет родителей — умерли. У жены родители в другом городе, тоже пожилые, тоже болеют. Я один со всем этим уже два года.»
Вот в этот момент я понял главное: передо мной был не безответственный отец. Передо мной был человек, которого система оставила совершенно одного с невыносимой ношей — и в момент, когда ему нужно было принять решение за 20 минут, никто, кроме него самого, не мог ему помочь.
А теперь эта же система готовилась забрать у него последнее, что у него осталось.
Я сказал Андрею:
«Я берусь за это дело. Но мне нужно, чтобы вы понимали: нам нужно будет доказать не то, что вы поступили идеально — вы сами говорите, что это было тяжёлое, вынужденное решение. Нам нужно доказать, что это решение не было преступной небрежностью. Это принципиально разные вещи.»
Он кивнул, и впервые за весь разговор в его глазах появилось что-то похожее на надежду.
Я вышел от него с одной мыслью, которая не давала мне покоя всю дорогу:
Сколько ещё родителей больных детей прямо сейчас стоят перед таким же невозможным выбором — совершенно одни, без всякой помощи? И скольких из них в такой момент никто не подстрахует, кроме собственной, отчаянной, вынужденной импровизации?
⏳ Завтра — Часть 2: «РЕШЕНИЕ ОБ ИЗЪЯТИИ»
Там — то, что произошло, когда Мишу должны были забрать из дома. И документ, который я нашёл в архиве соцзащиты — тот самый, что должен был защитить эту семью ещё год назад, но так и не был исполнен.
«Меня зовут Андрей. У меня хотят забрать сына. Ему 6 лет. У него лейкоз. Я его единственный опекун. Пожалуйста, помогите — я не понимаю, что происходит.»
Андрею было 38 лет. Инженер. Вдовец — жена умерла два года назад, вскоре после того, как сыну Мише поставили диагноз «острый лимфобластный лейкоз». Он остался один с больным ребёнком на руках.
Ни одной судимости. Ни единой жалобы от соседей за все годы. Характеристика с работы — исключительно положительная, несмотря на то, что последние два года он то и дело брал больничные и отпрашивался — по уходу за сыном.
А теперь — статья 125 УК РФ, «оставление в опасности». И постановление органов опеки об изъятии Миши из семьи «в связи с угрозой его жизни и здоровью со стороны единственного законного представителя».
Я выехал к Андрею на следующее утро.
📁 ЧТО ПРОИЗОШЛО НА САМОМ ДЕЛЕ
История была простой до боли.
У Миши — химиотерапия по протоколу, требующая строгого соблюдения графика приёма препаратов. Один из препаратов — льготный, выдаётся исключительно в аптеке при областном онкоцентре, по рецепту, в определённые часы приёма — с 14:00 до 16:00, по будням.
В тот день Андрей приехал в аптеку в 14:10. Очередь — человек 30, все родители детей с онкологией, у каждого своя трагедия, свой график, своё отчаяние.
Он позвонил соседке — попросить посидеть с Мишей час. Соседка не взяла трубку. Позвонил ещё двум знакомым — оба оказались недоступны.
Миша в тот момент спал — после утренней процедуры он всегда спал два-три часа, крепко, глубоко, обычно не просыпаясь.
Андрей принял решение, которое, по его словам, «до сих пор снится по ночам»: оставил спящего сына дома одного, поставил радионяню, сам поехал в аптеку — до неё было 12 минут на машине.
Очередь двигалась медленнее, чем он рассчитывал. В аптеке он провёл почти 20 минут вместо ожидаемых 10.
Пока его не было, соседка, та самая, что не взяла трубку, вернулась домой, услышала через стену плач проснувшегося и напуганного одиночеством Миши (у которого от кортикостероидной терапии и без того была повышенная тревожность), забеспокоилась, не смогла дозвониться до Андрея (телефон был на беззвучном режиме в очереди аптеки, где строго просят не создавать шум) — и вызвала полицию и опеку.
К моменту, когда Андрей вернулся домой — лекарство в руках, ровно через 22 минуты после ухода — в квартире уже была опергруппа.
🚪 РАЗГОВОР С АНДРЕЕМ
Он сидел на кухне, обхватив голову руками. На столе — та самая упаковка лекарства, ради которой всё произошло.
«Я знаю, что был неправ. Знаю, что нельзя оставлять шестилетнего ребёнка одного. Я миллион раз проиграл это в голове — что было бы, если бы я взял его с собой в аптеку, в толпу, где половина людей с ослабленным иммунитетом кашляют друг на друга. У него нейтропения была на тот момент — любая инфекция могла стоить ему жизни. Я стоял между двух рисков и выбрал тот, который казался меньшим. Может, я ошибся. Но я не бросал его. Я не бросал его никогда.»
Он замолчал, потом добавил тише:
«Теперь они хотят забрать его в детский дом. У ребёнка с лейкозом, во время активного протокола лечения, хотят забрать единственного родителя и поместить в учреждение. Вы понимаете, что это для него значит? Стресс убьёт его быстрее, чем болезнь.»
Я спросил про поддержку — есть ли социальные службы, помощь по уходу, сиделки, волонтёры.
Андрей горько усмехнулся.
«Я обращался. Дважды. В соцзащиту. Мне сказали — сиделки для ухода за детьми положены только при определённой группе инвалидности, которую ещё нужно оформить, а это отдельная бюрократическая история на несколько месяцев. Волонтёрские организации — да, есть, но график у них не подстраивается под конкретные 40 минут именно в этот четверг. Я один. У меня нет родителей — умерли. У жены родители в другом городе, тоже пожилые, тоже болеют. Я один со всем этим уже два года.»
Вот в этот момент я понял главное: передо мной был не безответственный отец. Передо мной был человек, которого система оставила совершенно одного с невыносимой ношей — и в момент, когда ему нужно было принять решение за 20 минут, никто, кроме него самого, не мог ему помочь.
А теперь эта же система готовилась забрать у него последнее, что у него осталось.
Я сказал Андрею:
«Я берусь за это дело. Но мне нужно, чтобы вы понимали: нам нужно будет доказать не то, что вы поступили идеально — вы сами говорите, что это было тяжёлое, вынужденное решение. Нам нужно доказать, что это решение не было преступной небрежностью. Это принципиально разные вещи.»
Он кивнул, и впервые за весь разговор в его глазах появилось что-то похожее на надежду.
Я вышел от него с одной мыслью, которая не давала мне покоя всю дорогу:
Сколько ещё родителей больных детей прямо сейчас стоят перед таким же невозможным выбором — совершенно одни, без всякой помощи? И скольких из них в такой момент никто не подстрахует, кроме собственной, отчаянной, вынужденной импровизации?
⏳ Завтра — Часть 2: «РЕШЕНИЕ ОБ ИЗЪЯТИИ»
Там — то, что произошло, когда Мишу должны были забрать из дома. И документ, который я нашёл в архиве соцзащиты — тот самый, что должен был защитить эту семью ещё год назад, но так и не был исполнен.
🔹 Юридическое бюро «Соколов и Партнёры»
Соколов Виталий Александрович
Руководитель Юридического Бюро «Соколов и Партнёры»
Офис
г. Москва, ул. Большая Полянка, д. 42с1
Контакты
+7 (968) 358-02-02 sokolov@lawsokolov.ru