НОВОСТИ
С᧐κ᧐᧘᧐ʙ ᥙ 𐌿ᥲρᴛнᥱρы
✆ 8-968-358-02-02
Юридическое Бюро "Соколов и Партнеры" — это команда профессионалов, имеющих большой опыт работы в сфере оказания правовой помощи. Основа нашего опыта – глубокое и серьезное понимание Российской правовой действительности.
Справедливость основной наш приоритет!
⚖️ ОН ОСТАВИЛ БОЛЬНОГО СЫНА ОДНОГО НА 20 МИНУТ. ЧТОБЫ СПАСТИ ЕМУ ЖИЗНЬ. ЕГО ОБВИНИЛИ В ТОМ, ЧТО ОН ЕЁ ПОДВЕРГАЕТ ОПАСНОСТИ
Рубрика: "Приговор до суда"
Истории из практики бюро «Соколов и Партнёры»
Истории из практики бюро «Соколов и Партнёры»
Часть 1 закреплена выше. Без неё это дело покажется вам куда более простым, чем оно было на самом деле.
Андрей, отец шестилетнего Миши, больного лейкозом, обвиняется по ст. 125 УК РФ. Оставил спящего ребёнка на 20 минут, чтобы получить жизненно необходимое лекарство в единственные часы его выдачи. Соседка вызвала полицию и опеку. Органы опеки инициировали изъятие ребёнка из семьи.
Первое, что мне нужно было сделать — остановить изъятие. Немедленно.
⏱ ГОНКА СО ВРЕМЕНЕМ
Постановление об изъятии ребёнка в порядке ст. 77 Семейного кодекса РФ (при непосредственной угрозе жизни или здоровью) допускает немедленное исполнение — органы опеки вправе забрать ребёнка до суда, если считают, что угроза реальна.
Я приехал к дому Андрея одновременно с представителем опеки. У меня было меньше часа, чтобы предотвратить то, что могло стать катастрофой для ребёнка, находящегося в активной фазе химиотерапии.
Я предъявил представителю опеки медицинские документы: выписку из истории болезни Миши, подтверждающую текущий этап лечения, справку от лечащего онколога о критической важности стабильной, некризисной обстановки для эффективности терапии, и заключение психолога онкоцентра (полученное экстренно, по моей просьбе, в течение нескольких часов) о том, что резкая смена обстановки и разлука с единственным близким человеком представляет самостоятельный серьёзный риск для физического и психического состояния ребёнка на данном этапе лечения.
Это не остановило процедуру полностью — по закону опека обязана среагировать на сообщение об угрозе. Но помогло добиться промежуточного решения: временного надзора без немедленного помещения ребёнка в учреждение, с ежедневным патронажем социального работника до рассмотрения дела судом.
Это была первая маленькая победа. Но главная борьба была впереди — суд по административному делу об изъятии и параллельно возбуждённое уголовное дело по ст. 125 УК РФ.
📄 ДОКУМЕНТ, КОТОРЫЙ Я НАШЁЛ
Я запросил в органах социальной защиты полную историю обращений семьи Андрея за последние два года — с момента диагноза Миши.
И нашёл то, что заставило меня сжать кулаки от бессилия и злости.
Год назад, вскоре после смерти жены Андрея, он подавал заявление на оформление статуса ребёнка-инвалида и, соответственно, на положенные по этому статусу меры социальной поддержки — включая право на надомную сиделку на несколько часов в неделю для родителей детей, проходящих активное лечение онкозаболеваний.
Заявление было принято. Документы — приняты в работу.
А дальше — в системе произошёл классический бюрократический сбой: заявление было направлено на дополнительную медико-социальную экспертизу для подтверждения группы инвалидности, дата которой была назначена... через 8 месяцев после подачи заявления, из-за загруженности комиссии в регионе.
Восемь месяцев ожидания комиссии — притом что диагноз, дающий право на этот статус практически автоматически согласно установленным федеральным критериям, уже был подтверждён гистологически и не вызывал сомнений с первого дня.
За эти восемь месяцев Андрей оставался совершенно один, без единого часа положенной ему по закону помощи, — именно то время, когда произошёл инцидент с аптекой.
Я запросил официальный ответ у регионального управления соцзащиты: почему при наличии установленного и не оспариваемого диагноза, дающего право на льготный статус в приоритетном порядке (что прямо предусмотрено соответствующим постановлением правительства для детей с онкогематологическими заболеваниями), семья почти год ожидала рассмотрения документов.
Ответ пришёл спустя три недели переписки, полный формулировок про «объективные организационные сложности» и «высокую загруженность профильных специалистов комиссии в регионе».
Другими словами: система знала о праве этой семьи на помощь. Система признавала это право. Система просто не успела его исполнить вовремя.
А когда не успела вовремя она — обвинили не систему. Обвинили отца.
😔 РАЗГОВОР С СОСЕДКОЙ
Я решил встретиться с соседкой, вызвавшей опеку — не для конфронтации, а чтобы понять полную картину произошедшего в тот день.
Она оказалась не равнодушным человеком, желающим кому-то навредить, а по-настоящему испуганной пожилой женщиной, услышавшей плач ребёнка через стену и не сумевшей связаться с отцом.
«Я не хотела, чтобы у него были проблемы. Я испугалась. Ребёнок плакал так, будто ему по-настоящему плохо, а я ничего не знала про его болезнь, про лекарства — думала, может, случилось что-то серьёзное со здоровьем прямо сейчас, а его отец просто ушёл гулять или что-то такое.»
Она согласилась дать показания в суде о том, что искренне действовала из беспокойства за ребёнка, а не с целью навредить Андрею, и что после разговора со мной поняла реальные обстоятельства произошедшего.
Это было важно — показать суду, что даже человек, инициировавший обращение, не считает Андрея злонамеренным или безответственным родителем, а лишь оказавшимся в чрезвычайно тяжёлой ситуации без всякой поддержки.
Но у следствия по уголовному делу была своя логика, отличная от логики опеки, и своя формальная позиция.
🔎 ПОЗИЦИЯ СЛЕДОВАТЕЛЯ
Следователь по делу занял жёсткую позицию:
«Оставление ребёнка шести лет одного дома, тем более с тяжёлым заболеванием, само по себе образует объективную сторону состава преступления по 125-й статье, независимо от мотивов. Заведомость нахождения в опасном для жизни состоянии здесь очевидна — ребёнок с онкологией, оставленный без присмотра, — это состояние, опасное для жизни по определению.»
Формально в этой логике была своя жёсткая правда: диспозиция статьи 125 УК РФ действительно говорит о заведомом оставлении без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии, лишённого возможности принять меры к самосохранению.
Мне нужно было доказать суду принципиально важную вещь: сам факт наличия у ребёнка тяжёлого заболевания не означает автоматически, что каждая минута без физического присутствия родителя рядом создаёт заведомую опасность для его жизни — если ребёнок в этот момент спит, находится в стабильном состоянии, под аудионаблюдением, а отсутствие родителя вызвано объективной необходимостью получить для этого же ребёнка жизненно важное лекарство.
Это была тонкая, сложная юридическая грань. И мне нужно было медицинское, а не только юридическое обоснование.
⏳ Завтра — Часть 3: «ГРАНЬ МЕЖДУ ЗАБОТОЙ И ОПАСНОСТЬЮ»
Там — заключение независимого педиатра-онколога, которое стало решающим доказательством защиты. И момент в суде, когда представитель опеки неожиданно поменял свою позицию.
Андрей, отец шестилетнего Миши, больного лейкозом, обвиняется по ст. 125 УК РФ. Оставил спящего ребёнка на 20 минут, чтобы получить жизненно необходимое лекарство в единственные часы его выдачи. Соседка вызвала полицию и опеку. Органы опеки инициировали изъятие ребёнка из семьи.
Первое, что мне нужно было сделать — остановить изъятие. Немедленно.
⏱ ГОНКА СО ВРЕМЕНЕМ
Постановление об изъятии ребёнка в порядке ст. 77 Семейного кодекса РФ (при непосредственной угрозе жизни или здоровью) допускает немедленное исполнение — органы опеки вправе забрать ребёнка до суда, если считают, что угроза реальна.
Я приехал к дому Андрея одновременно с представителем опеки. У меня было меньше часа, чтобы предотвратить то, что могло стать катастрофой для ребёнка, находящегося в активной фазе химиотерапии.
Я предъявил представителю опеки медицинские документы: выписку из истории болезни Миши, подтверждающую текущий этап лечения, справку от лечащего онколога о критической важности стабильной, некризисной обстановки для эффективности терапии, и заключение психолога онкоцентра (полученное экстренно, по моей просьбе, в течение нескольких часов) о том, что резкая смена обстановки и разлука с единственным близким человеком представляет самостоятельный серьёзный риск для физического и психического состояния ребёнка на данном этапе лечения.
Это не остановило процедуру полностью — по закону опека обязана среагировать на сообщение об угрозе. Но помогло добиться промежуточного решения: временного надзора без немедленного помещения ребёнка в учреждение, с ежедневным патронажем социального работника до рассмотрения дела судом.
Это была первая маленькая победа. Но главная борьба была впереди — суд по административному делу об изъятии и параллельно возбуждённое уголовное дело по ст. 125 УК РФ.
📄 ДОКУМЕНТ, КОТОРЫЙ Я НАШЁЛ
Я запросил в органах социальной защиты полную историю обращений семьи Андрея за последние два года — с момента диагноза Миши.
И нашёл то, что заставило меня сжать кулаки от бессилия и злости.
Год назад, вскоре после смерти жены Андрея, он подавал заявление на оформление статуса ребёнка-инвалида и, соответственно, на положенные по этому статусу меры социальной поддержки — включая право на надомную сиделку на несколько часов в неделю для родителей детей, проходящих активное лечение онкозаболеваний.
Заявление было принято. Документы — приняты в работу.
А дальше — в системе произошёл классический бюрократический сбой: заявление было направлено на дополнительную медико-социальную экспертизу для подтверждения группы инвалидности, дата которой была назначена... через 8 месяцев после подачи заявления, из-за загруженности комиссии в регионе.
Восемь месяцев ожидания комиссии — притом что диагноз, дающий право на этот статус практически автоматически согласно установленным федеральным критериям, уже был подтверждён гистологически и не вызывал сомнений с первого дня.
За эти восемь месяцев Андрей оставался совершенно один, без единого часа положенной ему по закону помощи, — именно то время, когда произошёл инцидент с аптекой.
Я запросил официальный ответ у регионального управления соцзащиты: почему при наличии установленного и не оспариваемого диагноза, дающего право на льготный статус в приоритетном порядке (что прямо предусмотрено соответствующим постановлением правительства для детей с онкогематологическими заболеваниями), семья почти год ожидала рассмотрения документов.
Ответ пришёл спустя три недели переписки, полный формулировок про «объективные организационные сложности» и «высокую загруженность профильных специалистов комиссии в регионе».
Другими словами: система знала о праве этой семьи на помощь. Система признавала это право. Система просто не успела его исполнить вовремя.
А когда не успела вовремя она — обвинили не систему. Обвинили отца.
😔 РАЗГОВОР С СОСЕДКОЙ
Я решил встретиться с соседкой, вызвавшей опеку — не для конфронтации, а чтобы понять полную картину произошедшего в тот день.
Она оказалась не равнодушным человеком, желающим кому-то навредить, а по-настоящему испуганной пожилой женщиной, услышавшей плач ребёнка через стену и не сумевшей связаться с отцом.
«Я не хотела, чтобы у него были проблемы. Я испугалась. Ребёнок плакал так, будто ему по-настоящему плохо, а я ничего не знала про его болезнь, про лекарства — думала, может, случилось что-то серьёзное со здоровьем прямо сейчас, а его отец просто ушёл гулять или что-то такое.»
Она согласилась дать показания в суде о том, что искренне действовала из беспокойства за ребёнка, а не с целью навредить Андрею, и что после разговора со мной поняла реальные обстоятельства произошедшего.
Это было важно — показать суду, что даже человек, инициировавший обращение, не считает Андрея злонамеренным или безответственным родителем, а лишь оказавшимся в чрезвычайно тяжёлой ситуации без всякой поддержки.
Но у следствия по уголовному делу была своя логика, отличная от логики опеки, и своя формальная позиция.
🔎 ПОЗИЦИЯ СЛЕДОВАТЕЛЯ
Следователь по делу занял жёсткую позицию:
«Оставление ребёнка шести лет одного дома, тем более с тяжёлым заболеванием, само по себе образует объективную сторону состава преступления по 125-й статье, независимо от мотивов. Заведомость нахождения в опасном для жизни состоянии здесь очевидна — ребёнок с онкологией, оставленный без присмотра, — это состояние, опасное для жизни по определению.»
Формально в этой логике была своя жёсткая правда: диспозиция статьи 125 УК РФ действительно говорит о заведомом оставлении без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии, лишённого возможности принять меры к самосохранению.
Мне нужно было доказать суду принципиально важную вещь: сам факт наличия у ребёнка тяжёлого заболевания не означает автоматически, что каждая минута без физического присутствия родителя рядом создаёт заведомую опасность для его жизни — если ребёнок в этот момент спит, находится в стабильном состоянии, под аудионаблюдением, а отсутствие родителя вызвано объективной необходимостью получить для этого же ребёнка жизненно важное лекарство.
Это была тонкая, сложная юридическая грань. И мне нужно было медицинское, а не только юридическое обоснование.
⏳ Завтра — Часть 3: «ГРАНЬ МЕЖДУ ЗАБОТОЙ И ОПАСНОСТЬЮ»
Там — заключение независимого педиатра-онколога, которое стало решающим доказательством защиты. И момент в суде, когда представитель опеки неожиданно поменял свою позицию.
🔹 Юридическое бюро «Соколов и Партнёры»
Соколов Виталий Александрович
Руководитель Юридического Бюро «Соколов и Партнёры»
Офис
г. Москва, ул. Большая Полянка, д. 42с1
Контакты
+7 (968) 358-02-02 sokolov@lawsokolov.ru